Преподаватель истории и экспериментальной физики в инженерном корпусе московской “супер-школы” 548 Артем Мурзабулатов — эталонный пример современного учителя. Молодой, умный, мотивированный, прошедший через знаковые для российского образования проекты — и оставшийся в государственной школе. Он не ушел в чиновники, в консультанты, в частную школу на большие деньги. Он продолжает оставаться романтиком в образовании и верит, что именно школьники помогут вырастить гражданское самосознание в России. Мы поговорили с Артемом о том, что удерживает молодых учителей в государственных школах и что может заставить их уйти оттуда.


«Давайте строить гражданское общество»

Как университетский преподаватель из Оренбурга оказался в московской школе? Почему тебя вообще заинтересовало школьное образование? 

Я заинтересовался им еще работая в вузе. Мне предложили вести профориентационные занятия у девятиклассников одной из гимназий Оренбурга. Мы с ребятами много общались, они рассказывали о своем видении жизни, мечтах. Может, именно тогда мне захотелось в школу. Я подумал, что изменения, которых я хочу добиться — их стоит проводить со школьного возраста. 

О каких изменениях ты говоришь? 

У меня есть идея избавить детей от проблемы халявщика или безбилетника. Когда ребенок надеется, что кто-то другой что-то сделает, но только не он. Я говорю школьникам: давайте строить гражданское общество. Если вы начнете, то, может быть, лет через сто наши правнуки его достроят. Я, наверное, для этого пришел в школу, чтобы дать детям какой-то толчок, пинок. 

Поначалу это их не вдохновляет. Когда дети слышат фразу “гражданское общество”, они такие: “что-о?”. Потому что мы в России привыкли: когда у нас дома, условно, отключают воду, мы все сидим и ждем, что сосед сходит, поскандалит, и ее включат. Я призываю: давайте сходим и пожалуемся вместе. То же самое с налогами и платежами: я считаю, надо платить налоги, платить за продукцию. Сейчас молодежь просто так, бесплатно скачивает музыку. Я говорю: попробуйте один раз купить что-то, оплатить чужой труд. Я хочу сформировать у них гражданское сознание, ответственность за то, что ты делаешь.

В таком русле мне хочется изменять нашу страну. Я пока не замахиваюсь на демократический режим, я думаю начать с низов – может, потом это дойдет до верхушки, до власти. Я много размышлял об этом еще в Оренбурге. Поэтому зимой 2015 года, когда среди курсов и грантов на сайте “Теория и Практика” я обнаружил проект “Учитель для России”, то решил, что поучаствовать там — неплохая идея. 

Тяжело было попасть в проект? 

Задания были не то, что тяжелые, но очень необычные для нас. Не просто какое-то собеседование, а трехэтапный интерактивный отбор. Самым сложным был третий этап — условный педсовет. Нам заранее объявили ситуацию: в классе только один ребенок может поехать на экскурсию, нужно решить, кто поедет и объявить. Я помню, что принял какое-то внутреннее волевое решение — кажется, что поедет самый активный ребенок в классе. Захожу на этот педсовет. А там люди, проводившие отбор, в роли учителей начинают устраивать реально психодраму. Говорят, что пришли разъяренные родители нескольких учеников, которые требуют, чтобы именно их ребенок поехал в это путешествие. Я стал отстаивать свою позицию, и это был стресс, мы все оттуда вышли выжатые. 

И какое решение было правильным? 

Правильного решения не было. Оценивалось наше психоэмоциональное состояние, умение работать с конфликтами. Одна из главных вещей — мы должны были не начать орать в ответ. 

 

 

 

Что такое “Учитель для России”

Программа была придумана, чтобы мотивировать умных и амбициозных людей идти работать в школы. Ее участники, часто без педагогического образования, проходят специальную подготовку и устраиваются преподавателями в государственные школы минимум на два года. Это школы из числа «отстающих», с академическими результатами детей ниже среднего. Задача участников программы — заразить стремлением к развитию других учителей и учеников. Первоначальный девиз проекта звучал как “Помочь каждому ребенку стать автором собственной жизни”

Зачем читать учебник в классе

Почему ты оказался в школе Новых Черемушек? У тебя был выбор, куда отправиться работать? 

Организаторы “Учителя для России” сразу спросили, куда вы хотите ехать. Я говорю: “Ну точно не в Москву”. Я считал, что надо ехать в регионы и улучшать образование, в первую очередь, там. А потом пришла рассылка с информацией о распределении участников – ее делали исходя из того, какие преподаватели требовались самим школам. В списке было две московские школы, которым нужны были учителя истории, одна из них — 2115 в Новых Черемушках, куда меня и отправили. Выбирать сами мы не могли, это было одним из условий проекта. Можно сказать, что мне повезло с Москвой, но тогда я так не считал. 

Вспомни свой первый учебный день в Новых Черемушках? Вот ты заходишь в класс, видишь лица учеников и понимаешь, что на следующие два года это твоя реальность.  

Я помню, что представился и рассказал о том, чем мы будем заниматься, упомянув, что, кроме предметных знаний, будем развивать навыки. Навык работы в команде, навык живого выступления, осознанного чтения и так далее. Помню, что некоторых это шокировало –  какие еще навыки? Они просто шли в школу, чтобы выучить параграф и прочитать учебник. 

Почувствовал себя революционером? 

Ну, да. Я, например, первый начал продвигать систему смыслового чтения учебника в классе. Когда мы читаем один абзац и потом минут пять его обсуждаем. Меня тогда многие спрашивали: ты почему вообще читаешь учебник в классе? Если можно его прочесть дома или хотя бы прочитать быстро? Я говорил, ну блин, дети один абзац прочитали и ничего не поняли. Надо его разжевать. 

Мы с коллегами пытались изменить и форматы уроков, подачи материалов. Использовали модель перевернутого класса, когда ребята заранее готовили тему сами, а потом мы на уроке обсуждали, уточняли. А на одном из предметов (кроме истории и обществознания, я вел технологию и ТРИЗ — теорию решения изобретательских задач), я устроил процесс так, что к урокам на всю неделю мы готовились вместе с учениками. Это было похоже на конструктор: я подготавливал несколько учебных блоков, а за остальные занятия отвечали сами ребята. 

Много внимания уделял расстановке парт, конечно же. В классе у меня столы стояли так, чтобы быстро менять вид активности на уроке. Не потому, что это прямо жизненно необходимо, просто хотелось чуть-чуть поменять детям угол обзора, к тому же это удобно для групповой работы. В этом революционное начало было, наверное. 

Взрослые сопротивлялись? 

Некоторые. Например, чтобы научиться групповой работе, мы с детьми потратили три-пять уроков. Мне кажется, это нормально. Но у кого-то из мам и пап это вызывало недоумение. Почему-то для части родителей, да и учителей, важнее, чтобы ребенок выучил тысячу дат. Я против этого. 20 дат – да, а дальше нужны навыки: читать, искать, анализировать, говорить.

 

В Новых Черемушках ты начал проект “Школа вне школы” — он тоже не о знаниях из учебника, а о расширении кругозора и умении искать. 

“Школа вне школы” — это образовательные экскурсии для учеников. Мы ходили по разным культурным местам в столице, которые дети не посещали и вряд ли бы посетили в виду низкой осведомленности. Казалось бы, 21 век, интернет — а у меня в Черемушках были случаи, когда люди в 7-ом или 8-ом классе первый раз в метро сели и первый раз доехали до центра Москвы. 

Что детей больше всего вдохновляло? 

Детям нравится необычная архитектура. Часто их впечатляли встречи с художниками, творцами, какими-то необычными людьми. Дети видели: люди такие «повернутые» и вдохновлялись их личными историями.

Обратную реакцию — неприятия, отвращения — это не вызывало? 

Нет, но просто на экскурсии и не ехали те, кто вообще не про искусство или те, кому ничего не надо. Когда я объявлял поездку, туда записывались “голодные”. Бывало, конечно, что дети говорили: “Прикольно, но абстрактное искусство для меня на этом закончилось”. Но я для этого, в том числе, и затеивался проект (это был мой итоговый проект в рамках “Учителя для России” и выпускная работа в НИУ ВШЭ). 

Ты защитил проект и перестал его развивать? 

Нет, я продолжил развивать его самостоятельно. Была проблема с финансированием, которая никак не решилась — хотелось бы оплачивать детям походы в музеи, экскурсоводов, покупать какие-то материалы. Москва позволяет школьникам по карте москвича проходить бесплатно, либо за 50 рублей в государственные музеи, но частные выставки для детей стоят дорого. Хотелось бы получать вознаграждение за свою работу — один такой поход отнимает целый день, к нему надо готовиться. Было бы прикольно, если бы детям оплачивали какое-то кафе, обед. Это получился бы полноценный проект. Пока этого нет, но мы четвертый год продолжаем ходить на экскурсии — в эту субботу идем в Мультимедиа Арт музей, в воскресенье в новую Третьяковку. Я надеюсь на более тесное сотрудничество с фондом V-A-C (они строят ГЭС-2 в Москве). С 2018 года мы с фондом проводим занятия с учениками на стыке художественных практик и науки. Вот в этом году темами был звук и видео. 


Кто, если не мы?

Проект с экскурсиями стал для тебя мостиком в “школу будущего” — инженерный корпус 548-ой школы, где ты работаешь сейчас. 

Да, на защите проекта “Школа вне школы” в комиссии Вышки был и Ефим Лазаревич Рачевский, директор 548-ой. После защиты я сажусь на кресло, а Ефим Лазаревич — он как раз передо мной сидел — такой поворачивается и говорит: “Нам нужен учитель в школу”. 

Тогда Инженерный корпус 548-ой только достраивался. А моя ставка в Новых Черемушках закрывалась, поскольку была декретной. Меня свозили в готовящуюся к пуску школу, мы прошлись по всем этим новым помещениям. Школа 548 привлекла некой свободой, возможностью самостоятельного творческого процесса. Я согласился, ведь сразу понимал, что останусь после проекта в сфере образования, причем учителем. 

Существует ли у преподавателей понятие “предательство профессии”? Для людей идейных, вроде тебя, уйти, например, в частную школу – это некое предательство или нет?

Для меня такой категории, как предательство профессии, пока не существует. Хотя я, наверное, не понял бы человека, который пришел в школьную систему образования, а затем ушел из нее. Лишние телодвижения получаются.

Мне кажется, что если ты приходишь в такой проект, как “Учитель для России” или даже просто с школу, то уже даешь себе некое обещание справиться с трудностями, преодолеть все барьеры  и продолжать любимое дело. Потому что кто, если не мы? У меня достаточно много коллег по проекту, которые остались в школе. И это радует.

 

Расскажи о первом годе работы в “экспериментальном” инженерном корпусе 548-ой —  он сильно отличался от классической учебы? 

В первый год мы реально чувствовали свободу. Много свободных аудиторий, мало детей — 500 человек, тогда как сейчас 1000 с лишним. Сейчас на переменах, когда все выходят в коридор, просто тонны детей. Дети не успевают отдыхать, даже библиотека уже не тихое место, потому что там проходят уроки. А тогда ученикам хватало места, чтобы спрятаться на перемене, отдохнуть и прийти на урок успокоившимся.  

Я тогда сразу принялся за освоение пространств школы, вел уроки самым разнообразным образом. Экспериментировали вовсю, проверяли разные методики, групповые варианты работ. Какие-то сработали, какие-то нет. Это нормально. Не все сразу получается.

Сейчас меньше ажиотажа. Костяк методов и технологий проведения уроков уже сформирован. Места, где уместно вести занятия, определены. Меньше «педагогических фейерверков», о чем, может быть, сожалеют ученики или родители. Но праздник каждый день — это тяжело и создает порой ненужные встряски образовательного процесса.

Какие методики не сработали и почему? 

В большинстве своем старшие дети оказались не готовы к открытым, свободным формам обучения. Формат полной самостоятельности тоже не работает. 

Например, мы бывали в финских школах и видели: есть дни, когда детям дают тему и дальше ты ее хоть в туалете изучай — главное, к концу дня приди с результатом. Наши ученики привыкли к дисциплине еще до того, как попали к нам. Им нужно, чтобы кто-то над ними стоял. Мы как-то пробовали дать тему на самостоятельное изучение в течение дня, но получилось, что дети просто ушли и потерялись в школе. Они отдыхали до последнего, и затем, когда время начало поджимать, попытались срочно все выучить. 

Что еще? Пока плохо идет групповая работа с большим количеством людей, например, парный урок для двух классов. Большие массы детей сложно управляемы. 

А работа в небольших группах, использование видео, учеба в необычных пространствах — все это проходит классно, потому что школа для этого и сделана. Ее здание позволяет разнообразить внешнюю сторону процесса.

Новые идеи мы тоже внедряем. Один из постоянных источников задумок — Галина Ильинична Рыгина,  учитель физики. На этой волне креатива мы очень подружились с ней, вместе проводим Дни науки, встречи с интересными людьми, участвуем с детьми в конкурсах. В этом году с коллегой-историком Антоном Сергеевичем Лукашкиным  запустили проект «Новая парадигма». Это серия мероприятий разных форматов на самые обычные (в рамках школьной программы) и необычные темы. Провели с девятыми классами панельную дискуссию на тему “Революция. 1917” — делали короткие презентации, обсуждали значимость и необходимость революций для общества.

И что сказали дети, нужны революции? 

Некоторые утверждали, что нужны, потому что надо уничтожать старое, некоторые говорили: нет, революция все разрушает, а на обломках ничего не создать. Там реально дискуссия развернулась. Поэтому сейчас будем продолжать дебаты, в январе хотим сделать их на тему “Коммунизм: за или против”. В дебатах о революции коммунисты и антикоммунисты активнее всего выступали. 

Дети коммунисты? 

Ну да. 

У вас настоящий парламент получается. 

Да, а недавно мы делали акцию “Живая Конституция” — каждый по очереди вслух зачитывал по одной статье из документа. 

Ты так много времени и сил вкладываешь в учебный процесс —  чувствуешь ли ты отдачу от детей? 

Отдачу чувствуешь либо явно — дети подходят, благодарят, рассказывают, как им что-то помогло и прочее, либо неявно. Например, идешь, бывает, по коридору и замечаешь что-то в ребенке новое и можно угадать свой “след”. Или коллега отмечает какой-то успех ребенка, а ты понимаешь, что этому он мог научиться только у тебя.

Я вижу, что дети соблюдают установленные мною принципы в учебе, по крайней мере, на счет списывания. Я всегда говорю: не давайте просто так списывать, это же безответственно. Не обнуляйте труд отличника, который сидел, корпел, но и себя не занижайте, вы же могли сделать, хотя бы на три, но сами. 

Когда с такими просьбами выступаешь, можно посеять и смуту в классе — это не круто, если не даешь списывать.

А я объясняю, что для меня не круто, если ты даешь списывать. Через собственный опыт я пытаюсь это транслировать, и они слышат, мне кажется. По домашкам я вижу, что нет огульно списанных моментов, может, они и списывают, но стараются интерпретировать как-то, подумать над тем, что делают. Я говорю, что для меня не круто, когда девочка обижает мальчика или мальчик обижает девочку. Для меня не круто нетолерантность: это не просто плохо, когда градус национализма в стране высокий, а я не могу себе позволить слышать призывы к национализму в классе. Дети понимают.  

По твоему ощущению, спустя несколько лет после запуска проекта «Инженерная школа», не наигрались ли дети и учителя в свободу? Не проще вернуться за парты затылок в затылок? 

Думаю, в расстановке парт дело не стоит, но вот со свободой нужно не перегнуть. Надо постоянно искать баланс свободы и дисциплины, точно также как баланс знаний и умений — или компетенций, выражаясь языком ФГОС. На мой взгляд, нам нужно нащупать путь, при котором даются отличные знания вкупе с развитием метапредметных навыков, да все это еще в духе свободы. Это интересный, запутанный и со множеством барьеров путь.


Тимур и его класс

Опираясь на опыт преподавания в вузе – насколько иначе все устроено в школе с точки зрения преподавателя? 

Школа совершенно иной мир. В вузе есть только преподаватель и студент. Их отношения строятся на полном понимании (или непонимании друг друга), на самостоятельности принимаемых решений с обеих сторон. В школе же отношения описываются знаменитым “педагогическим многоугольником”: администрация – учитель – ученик – родитель. Для меня главное неудобство этой системы – в низкой степени самостоятельности учеников и в желании родителей учиться вместо детей, а самое худшее – определять за них их будущее. 

В чем это проявляется? 

Это видно по успеваемости на уроках — ребенок вообще ничего не успевает и не понимает. Нагрузка и программа в нашей школе отличается от обычных школ, не всем это подходит. Я спрашиваю некоторых детей: если им настолько тяжело, уверены ли они, что выбрали правильную программу, верную школу? Часто дети отвечают, что не сами выбрали, а родители запихнули. Мама и папа всю жизнь положили на детское образование. Многие родители купили квартиры в Совхозе, чтобы ребенок учился в супер-крутой школе, стал инженером и в будущем роботов строил. Детей таких родителей жалко. У меня в университете были однокурсники, которые поступили для родителей. После первого курса они ушли в полный загул, хотя были золотыми медалистами. Не смогли себя удержать в условиях взрослой жизни. 

Если бы ты мог дать совет родителям о том, как им помочь своим детям с учебой, что бы ты сказал? 

Во-первых, прислушиваться к детям, их способностям, и не компенсировать  того, что сами родители недополучили в детстве, в своем ребенке. Это я о множестве кружков и полной занятости школьника 24/7. Ребенку еще нужно быть ребенком, играть, общаться. Во-вторых, помогать, не отдавать сына или дочь целиком школе, “чтобы школа воспитывала и обучала их”, но и не делать за них все. 

 

Школьное образование и наука в России находятся в одинаково незавидном положении. Чем бы тебе хотелось заниматься больше в следующие пять лет? 

Мне бы хотелось совместить науку и школу, именно поэтому я и получаю пятое высшее. Хочется решать вопросы изучения трудных, проблемных тем в школьном курсе истории. Сейчас в сфере моих научных интересов одна из таких тем —  “Проблема присоединения Украины к России в XVII веке в современном школьном курсе истории”. Я анализирую ее освещение в российских и украинских школьных учебниках и предлагаю, как можно изложить этот вопрос в курсе Истории России. 

В учебниках об этом пишут одиозно? 

Да, очень однозначно. В российских это всегда “присоединение”, в украинских — “аннексия”. У нас в программе на эту тему отводится условно час: вот был Богдан Хмельницкий, вот произошло восстание. Какие-то казаки на конях приехали попросили царя-батюшку, он их присоединил. Очень сухо и непонятно детям и иногда даже взрослым, а почему присоединили? Было ли это присоединением? А в украинских учебниках наоборот, информации на эту тему много, и все антироссийское. Я рассматриваю разные формулировки. Это может быть и воссоединение, и присоединение, и союз и т д. Я хочу если не прийти к единой правде, то посмотреть, какая формулировка наиболее близка к тому, что произошло. А потом разработать серию уроков, в том числе с использованием художественных фильмов. Ведь это было время украинского барокко, эпоха возрождения, в Киеве было огромное количество академий, братств, которые там книги печатали и вообще. Так что непонятно еще, кто кого присоединил. 

Ты проводишь какие-то исторические параллели в текущими событиями? 

Нет, не провожу. Сознательно. Иначе это будет не историческая тема, а политологическая. А мой научный руководитель Игорь Николаевич Данилевский требует научной работы и строгого академизма текста

А дети проводят параллели? 

Они удивляются, узнав, что такой темой вообще кто-то занимается. Для многих Украина сохраняет образ врага. Когда мы эту тему проходим в 7 классе — буквально один урок, — у учеников есть что-то типа злорадства: правильно, что присоединили тогда Украину, а то сейчас они вон что творят. По большей части дети считают так, как “Первый канал” говорит: “националисты, бандеровцы”. Дети пока и не знают, что у России с Украиной были теплые отношения, они выросли в другой реальности. 

Когда я говорила с одним из основателей “Учителя для России” Федором Шеберстовым об участниках проекта, мы много рассуждали о лидерских качествах. Много ли лидеров среди учителей сейчас?

Можно использовать слово “лидер”, но мне больше нравится “предводитель”, некий Тимур, который ведет свою команду в виде класса к различным образовательным и не только целям. Мне кажется, что многие учителя бояться брать на себя миссию быть лидером, это ведь требует и ответственности.

Что тебе как учителю важно получать от школы, чтобы видеть смысл своей работы? 

Какой-то дополнительной отдачи или сверхпризнания не нужно, в школе знают, что я делаю. А вот в рамках всей школьной системы думаю, что каждый учитель будет видеть смысл своей работы, когда сможет большую часть времени проводить в общении с учениками и коллегами, а не с тетрадками, электронными дневниками и в гонке за показателями. 

Единственное, как школы могут удерживать и привлекать новых педагогов – это оптимальный баланс нагрузки и оплаты труда. Хочется, чтобы учителям (особенно в регионах) не приходилось брать по несколько ставок для получения необходимого для жизни минимума. Профессия учителя должна, как за рубежом, быть почетной и высокооплачиваемой.

Кем ты видишь себя через 10 лет? Видишь ли ты себя в российской школе? 

Я вижу себя в сфере образования по-прежнему. Вижу даже некоторых своих коллег рядом или, по крайней мере, в тесном сотрудничестве. Но вот насчет территориальной принадлежности школы сказать не могу. 

Артему 32 года и у него четыре высших образования. Первые три он получил в родном Оренбурге, защитив дипломы преподавателя экономики и управленца на предприятии, а еще закончив магистратуру по направлению “менеджмент туристских дестинаций”. После учебы Артем остался на кафедре и за несколько лет из ассистента стал старшим преподавателем. Став участником проекта “Учитель для России” и перебравшись в Москву, Артем окончил Высшую школу экономики (НИУ ВШЭ) по специальности “Профессиональные основы педагогической деятельности”. В 548-й школе, куда он пришел учителем истории, обществознания и экспериментальной физики, Артем “снова взялся за старое” — поступил в магистратуру ВШЭ по направлению “Современная историческая наука в преподавании истории в школе”. В феврале 2020 года у Мурзабулатова будет пять высших.

* Фотографии к материалу предоставлены Галиной Рыгиной и Артемом Мурзабулатовым, Инженерный корпус школы №548